Форум общения фанатов актера Джо Мантенья

Форум общения фанатов актера Джо Мантенья

ПЕРВЫЙ РОССИЙСКИЙ САЙТ АКТЕРА ДЖО МАНТЕНЬЯ


    Фурио Бордон Последние луны (фрагменты)

    Поделиться
    avatar
    Пушок

    Сообщения : 57
    Дата регистрации : 2011-02-21
    Возраст : 28

    Фурио Бордон Последние луны (фрагменты)

    Сообщение автор Пушок в Вс Июн 12, 2011 6:09 am

    К сожалению целиком в инете не нашел... а сканировать лень простите но могу сказать что есть публикация в журнале Современная драматургия. 2009. № 2. С.155-173. там она полностью. Советую прочесть

    (перевод с итальянского Валерия Николаева)

    Он – очень старый человек.

    Она – его воспоминание, 45 лет.

    Сын – около 40.

    Он (после паузы, искренне). Ты больше не можешь быть счастлив, когда становишься стариком. Ты переходишь в другое измерение. Это как сон. Или перемещение на другую планету. Здесь можно устроиться даже неплохо, но счастья не (с.157) предусмотрено. Счастье целиком в прошлом. Тебе остается только пытаться вспоминать о нем. Иногда это доставляет тебе удовольствие, иногда – боль. Когда тебе приятно – это похоже на тепло, ощущение нежности, больше ничего. Это длится недолго, как правило. А когда тебе больно – наоборот, это как каторжнику пробудиться от прекрасного сна. Это тот самый момент, когда он, вероятно, еще плохо соображает, еще весь во сне, еще чувствует, что на лице его играет безмятежная улыбка. Но мгновение спустя, реальность, эта галера жизни, наносит ему удар, и он чувствует себя еще хуже, чем обычно. Скорость – это галера. Ты знаешь, что останешься взаперти, прикованным к ней до самой смерти, ты можешь только фантазировать, но не строить планов, потому что у тебя нет будущего. (Пауза.) Все говорят, что мечтают молодые, но это неверно. То, что у молодых, – это не мечты, а планы и надежды. То, что они себе навоображали, все возможно, все реализуемо, потому что если существует будущее, то нет ничего, что не могло бы воплотиться. Только старики придумывают то, чего никогда не случится, изобретают будущее, которого не будет, и вспоминают прошлое, которое никогда не вернется. Истинные мечтатели – это они, с их трясущимися головами, набитыми мучительными эпизодами, с произнесенными словами и мертвыми лицами… Они единственные, кто способен думать о несуществующем и кто продолжает отважно волочить фантазии и желания, при самом грубом знании, что они никогда не воплотятся в жизнь.

    Молчание.

    Она. Ты боишься умереть?

    Он. Да, потому что я не знаю, что это такое. Я даже не могу себе этого представить.

    Она. Поэтому каждый представляет себе это по-разному.

    Он. Только потому, что невозможно согласиться с наиболее приемлемой гипотезой, что смерть означает переход в небытие. Как ты можешь вообразить себе небытие?

    Она. Но если, как постоянно твердят философы, небытие не может причинять зла, то глупо его бояться.

    Он. Ох, уж эти философы!.. […] На самом деле все умозаключения, которые желают заставить тебя признать суть смерти, – всего-навсего пафосные уловки, не сильно отличающиеся от статуэток солдат, жен и придворных, которые клали в саркофаги фараонов, чтобы создать иллюзию продолжения жизни для них. Понятие смерти просто неприемлемо. А человек – это грустная обезьяна, поскольку он единственный во всей вселенной знает с уверенностью, что однажды должен прекратить существовать. Это и есть, думаю я, то самое яблоко познания, которое Адам надкусил, совершив ошибку. И это великая печаль, оставленная нам в наследство. Хотя, разумеется, это также побудительная причина того, что мы так отчаянно любим жизнь. Только в одном случае ты можешь согласиться со смертью – если жизнь тебе осточертела. И природа, с ее мудростью, помогает тебе испытать отвращение к этой жизни, насылая на тебя старость. Иначе мир оглох бы от воплей протеста множества стариков, отказывающихся умереть.

    Молчание.

    Она. Это ужасно – то, что ты сказал.

    Он. Но не всегда все так плохо. Иногда отвращения нет, а есть только усталость. А это означает спокойную кончину, кончину патриарха, окруженного сыновьями и внуками, кончину мудреца или просто человека, у которого все было и он не испытывает сожаления по поводу своего ухода. Они прожили долгую жизнь. Они прожили ее хорошо. Сейчас они устали от собственной слабости, от усилий, которые нужно прилагать, чтобы логически мыслить и четко выражать свои мысли. Они устали от безжалостной нетерпеливости, с какой говорят с ними их дети. Устали оттого, что больше не понимают окружающего их мира. И они согласны умереть со слабой улыбкой благословения на устах. (Пауза.) Да, можно закончить свои дни и таким образом…

    Она. А как ты собираешься умереть?

    Он. От отвращения или от усталости, это ты хочешь знать?

    Она кивает.

    Откровенно говоря, я пока этого не знаю. Иногда я думаю, что умру с радостью – оттого, что не буду больше испытывать ни отвращения, ни усталости. (с.157-158).

    Она. Перестань говорить о себе в таком тоне. В этом нет ни мужества, ни оригинальности.

    Он. И мало достоинства, не правда ли?

    Она не отвечает.

    Да, мало достоинства. (Пауза.) Я совсем забыл, что среди грехов старости есть и этот. Все ждут от тебя особенно достойного поведения. Как будто легко сохранять достоинство при том, что мочишься под себя, а твоя физиономия вся в пигментных пятнах и шишках, как карнавальная маска.

    Она (ласково). Замолчи, прошу тебя!

    Молчание. (с.158).

    Он. Я не хотел огорчать тебя. (Пауза.) Действительно, я слегка преувеличил. На самом деле все не так плохо.

    Она. Ах, вон что… А что хорошего?

    Он. Хорошего – ничего. Но и плохого тоже. Особенно вначале, когда старость только подступает, и ты, естественно, в нее не веришь. Она еще не кажется тебе возможной. Но возле всегда найдется кто-то, кто начнет тебя убеждать, что ты стареешь, пока ему не удастся тебя убедить. И тогда ты говоришь: ладно, понял, сдаюсь. Я признаю, что стал стариком и торжественно обещаю перед Богом и людьми, что впредь не буду никому доставлять никакого беспокойства. Я сошел с дистанции, я понял, спасибо, что вы мне это подсказали, и спасибо, что позволяете доживать свои дни. (Пауза.) И в этот самый момент ты вдруг ощущаешь неожиданное, необыкновенное, сладчайшее чувство облегчения. Ты сыграл свою роль, говоришь ты себе, плохо ли, хорошо ли, сейчас уже не важно. Зависело от удачи. Я сыграл свою роль честно. Мне не к чему больше стремиться. У меня нет больше необходимости бороться, быть сильным и ненасытным, брать верх над другими. Да благословит Бог других, а я могу теперь пожить только ради себя! Наконец-то мои мысли очистятся, я стану всем говорить правду, и меня мало волнует, будет ли это кому-то неприятно. А что со мной может случиться? Что они могут мне сделать? Я больше не бегу, и мне отныне плевать на очки, на штрафные, на дисквалификацию! Вы больше не можете у меня ничего отнять, потому что самое прекрасное – мое будущее – у меня уже отнято. У меня остался только маленький кусочек пространства, слишком незначительный, чтобы быть уязвимым для ваших репрессий, но он дарит мне чувство неограниченной свободы, и я буду этим пользоваться до последнего вздоха! Ты становишься простодушным и свободомыслящим, словно ребенок, и, словно ребенок, живешь только настоящим. Ребенок делает так, потому что думает, что его будущее безгранично, а ты – потому что знаешь: его у тебя больше нет. В общем, тебе кажется, что ты радуешься жизни, как в самом начале. (Пауза.) Но потом ты слышишь первые тревожные сигналы и понимаешь из них: тебя не просто сняли с дистанции, тебя вычеркнули из списков. Из всех, и навсегда! Первый симптом – это взгляды тех, кто проходит мимо тебя, словно ты из воздуха. Ты замечаешь, что делаешься невидимым. Еще несколько лет назад ты ловил на себе взгляды, полные интереса или простого любопытства. На тебя смотрели не одни женщины, но и мужчины тоже. Видимо, чтобы понять, составляешь ли ты для них конкуренцию. А теперь ты двигаешься среди людей, словно пересекаешь пустыню. На тебя не глядят. Потому, что ты никому не интересен и никому не любопытен. Тебя вычеркнули. Для всех ты уже мертв и похоронен. (с.158-159).

    Он. Нет, это не пустяк. Это трагедия. Твое лицо, которое становится дряблым, морщинистым и деформируется, оно принимается играть с тобой в зеркале: как, ты меня не узнаешь, говорит оно тебе, я тебя больше не нравлюсь, ну тогда дай мне в лоб, дорогой, потому что хочешь ты или нет, я буду таким симпатичным до самой смерти! А твое тело, которое отказывается подчиняться тебе и становится день ото дня все слабее и болезненнее. И тебе уже больше не принадлежит (с.159) этот чужой остов, который время превратило в пародию на твой юношеский скелет. Старость – это неприятное существо, это враг, который захватил тебя врасплох! (с.159-160).

    Она. Кто может отнять у тебя твои мысли?

    Он. Конечно, никто. Просто они сами перестали посещать меня: эта монета больше не имеет номинала. Моя прекрасная культура, основательная и высокая, как кафедральный собор, превратилась в товар для старьевщика. А золотой ключик, который вручили мне мои учителя, чтобы открывать им мир, стал абсолютно бесполезен: у меня под носом сменили замок. Суждения, которые я когда-то считал значительными, сегодня маргинальны. Искусство, которое я любил, – побеждено. Чувства, которые меня волновали, сделались смешны. А все, что кажется смешным мне, больше не заставляет смеяться других. Сегодняшний мир больше не пользуется моим словарем, у него чуждые мне вкусы. Ходить по нему, не спотыкаясь, мне уже слишком трудно. (Пауза.) И кончается тем, что забиваешься в первую щель, какую находишь, и думаешь о прошлом. Пространства как приключения, как возможности для встреч и открытий больше не существует. Ты стал чистым временем, сосредоточенным исключительно на себе самом, безграничным сгустком памяти, которая свербит в одиночестве… (с.160).

    Она. Ты говоришь так, словно старость – что-то неприличное и грязное…

    Он. Сегодня ее так и оценивают. Все говорят о любви к жизни, и все воруют и обманывают, чтоб им лучше жилось, но когда у них на шее оказывается старый человек, он вызывает у них отвращение. (с.164).

    Он. […] А старики, когда собираются вместе, могут напугать до смерти любого. (Пауза.) Мне тоже сначала было страшно. Они показались мне ужасными. Но они были всего лишь грустными. А когда они веселы, они кажутся всего лишь сумасшедшими. (Пауза.) Все написанное на лице старика приобретает другой смысл. Худший. Но это не вина стариков. Они не виноваты в том, какими их видят другие. (с.169).

    Он. Жизнь действительно безумна. Бог-Отец, если бы он существовал на самом деле, должен был бы родить нас завернутыми в страничку инструкции по употреблению. (с.169).

    Он. Правда в том, что следует признать раз и навсегда: ты остался один. Полумеры годятся, чтобы только вызвать у тебя остатки желаний… но после становится еще хуже. (Пауза.) Признать это следует со спокойствием и мудростью, а я на это не способен. (Пауза.) Никто из живущих здесь не способен. (Пауза.) Никто в мире не способен. Никому в мире не удастся убедить себя, что всё, что ты остался один на этом свете, и нет больше никого другого! (с.172).

    Он. […] И старики должны быть признаны святыми, потому что момент, в который человек прекращает существовать, он ужасен, но и свят. (с.172).

    ____________________________________

    Цит. по: Бордон Ф. Последние луны // Современная драматургия. 2009. № 2. С.155-173.


    Фрагменты интервью с Ф. Бордоном:

    Вопрос: Эта пьеса написана вами в возрасте 50 лет. Почему вы обратились к теме старости? Ведь вам было еще далеко до сведения счетов с прошлым.

    Ответ: Не знаю. Меня всегда привлекал феномен старости, момент декаданса человеческого существа, поскольку речь идет прежде всего о физическом декадансе. Человек теряет энергию, его тело сохнет. Он теряет и другие вещи, друзей, которые умирают… Но одновременно многое получает, например, известную жизненную мудрость. […] В теме старости меня привлекает к тому же конфронтация со смертью, о которой всегда неприятно говорить, но с которой мы все должны примириться. Именно этот путь плечом к плечу со смертью делает старого человека чем-то почти священным (курсив мой – Н.О.). Молодому человеку иногда трудно себе представить, что значит быть старым и иметь как перспективу – ничто, смерть. Человек является единственным живым существом на свете, которое знает, что умрет. Это довольно грустно, и потому старого человека, который продолжает заботиться о других, можно считать героем (курсив мой – Н.О.).

    Вопрос: Главный герой пьесы – бывший профессор-литературовед. Однажды он вспоминает «Братьев Карамазовых» Достоевского. Случайно это или у вас какое-то личное отношение к русской классической литературе?

    Ответ: ...Профессор характеризует жену своего сына тем, что она никогда не сумела дочитать до конца «Братьев Карамазовых». Я это использовал потому, что встречал таких людей, которые даже гордились тем, что никогда не дочитали эту книгу до конца. Я таких людей считаю дураками, и профессор из моей пьесы, по-видимому, тоже.

    Вопрос: Главная роль вашей пьесы была последней театральной работой Мастроянни. Он играл ее, зная, что серьезно болен и что ему остается совсем немного времени…

    Ответ: Иногда я чувствовал себя виноватым. Я спрашивал сам себя: как это возможно, человек больной, он знает, что скоро умрет, но каждый вечер продолжает произносить со сцены эти страшные фразы о болезни, смерти… Но потом я понял, что на самом деле это было для него праздником. Вы не можете себе представить, как выглядели эти последние месяцы Марчелло в театре. Аплодисменты, овации, восхищение, любовь, которую демонстрировали ему зрители. Для него было роскошью провести таким образом последние дни своей жизни. И я уверен, что это ему очень помогло.

    _______________________________

    Цит. по: Современная драматургия. 2009. № 2. С.173.


    Фурио Бордон родился (1942) и живет в Триесте. Юрист по образованию, до 26 лет практиковал как адвокат, затем оставил эту профессию, посвятив себя драматургии и театральной режиссуре. Автор нескольких романов и сборников рассказов. Наибольший его успех связан с драмой «Последние луны», признанной лучшей итальянской пьесой 1992 года, переведенной и поставленной более чем на 20 языках Европы и Америки. Такую известность она получила прежде всего благодаря Марчелло Мастроянни, сыгравшему в ней главную роль (сезон 1995-1996 г.). Эта театральная работа оказалась последней в жизни великого актера, сегодня ее называют легендарной. Теперь пьеса оказалась на российской сцене. Ее поставил в Театре им. Евг. Вахтангова Римас Туминас, в центральной роли выступил замечательный русский актер Василий Лановой (премьера состоялась 8 декабря 2008 г.).

      Текущее время Ср Апр 25, 2018 8:40 pm